Меня зовут Лотар Линцен, я родился в 1967 году в
Пренцлау. Отца моего я не знаю. Моя мать работала партийным секретарём в
сельскохозяйственной школе и любила русский язык. Она даже писала письма своей
двоюродной сестре на русском. То, что я теперь нахожусь здесь, наверняка
является осуществлением её большой мечты, хотя моей мамы уже давно нет в живых.
Она умерла от лейкемии, когда мне было восемь лет.
Моё детство я провёл в интернате в
Кёнигсвустерхаузене, в котором воспитывали детей в духе коммунизма, однако меня
больше тянуло к церкви, нежели к партии. Когда я начал учиться на настройщика
клавишных инструментов в Карл-Маркс-Штадте, я добровольно вышел из Союза
свободной немецкой молодёжи[1].
Это привело к тому, что год спустя мне пришлось покинуть училище. Мне бы не
дали аттестационного свидетельства, так как я не был социалистической
личностью. Мой тогдашний мастер стал теперь членом Христианско-демократического
союза, и сейчас он придерживается консервативной политики.
После этого один год я работал телефонистом в
Шверине. Потом начал учиться на массажиста в Карл-Маркс-Штадте. Директор этой
школы был страстным поклонником Горбачёва. Там я в первый раз в моей жизни
получил в награду за хорошую учёбу поездку в Советский Союз, хотя я и не был
членом Союза свободной немецкой молодёжи, был упрямым и трудным. Это было в
1989 году.
В интернате у нас был «Клуб интернациональной
дружбы», один год им, замещая директора, руководила одна русская. Так как этот
клуб назывался не «советской», а «интернациональной дружбы», то мы
интересовались и Канадой, и Африкой, и она была с этим согласна. Все-таки, она
познакомила нас с русской культурой, мы все вместе готовили еду, и она
рассказывала. Она тоже приглашала нас к себе домой, а меня она брала с собой в
русскую церковь. Это сильно на меня повлияло.
В 1989 году, во время моей поездки в Советский
Союз, я на собственном опыте узнал, что такое Перестройка. Мы были три дня в
Ленинграде и в Москве. Руководитель нашей группы разрешил мне гулять
самостоятельно, так как я не был любителем музеев. Так я ходил по Невскому и
старался всё ощутить. Это как раз было
время, когда не хватало продовольственных товаров, и везде были очереди. В
одном кафе люди накормили меня пирогами, и мне не нужно было за них платить. Это было интересно. К
сожалению, тогда мне не удалось лично познакомиться с людьми. Мой школьный
русский был плохой помощью, кроме того групповые поездки затрудняют общение с
внешним миром.
Потом в Германии наступило напряжённое и
интересное время перестройки. Появился Новый Форум[2],
и начались первые поездки на Запад. В 1991 году короткое время я работал в
госписе больных СПИДом недалеко от Фрейбурга. Там я быстро понял мои границы.
Мне не нравился принятый в западной Германии способ обращения с инвалидами. Мне
не было позволено, работать как обычный психолог, физиотерапевт, сопровождающий
больных СПИДом молодых людей. В западной системе на ивалидов смотрят как на
людей, за которыми нужно ухаживать, даже если они в этом не нуждаются. Для
таких людей существуют специальные мастерские и рабочие места для реабилитации.
Я мог найти работу только как массажист, но только в одном из таких мест.
Потом я был некоторое время безработным. Меня
злило, что я не мог делать всё так, как это делали мои друьзя. Но потом я решил
просто делать то, что я хочу и могу. В это время я нашёл в газете «ТАЦ»
объявление о курсах русского языка в Санкт-Петербурге, с проживанием в семьях и
с занятием актуальными политическими событиями в России. Я осведомился, мог ли
я, будучи слепым, стать участником этого курса. Это разрешалось, и мои
финасовые возможности позволяли.
Так я приехал сюда на три недели летом 1992 года.
Люди из организации «Мемориал», которые проводили этот курс, были сначала
взволнованны из-за того, что в группе находится слепой, до тех пор, пока не
поняли, что я хорошо сам со всем справляюсь. У нас были две замечательные
учительницы, с которыми у меня позже
завязывала прочная дружба. Мне так всё понравилось, что в 1993 году я снова
приехал. После этого я так хорошо овладел языком, что мне захотелось здесь
работать. Я хотел по-настоящему познакомиться с жизнью здесь.
Сначала я приехал летом 1994 года на два месяца,
чтобы работать для Мемориала массажистом. До этого я заполнял время моей
безработицы в Германии политической работой для общества защиты прав человека.
Кроме того, я занимался на курсах практического лечения посредством
психотерапии.
Идея моей работы в Мемориале была такая: делать
массаж репрессированным людям. После первоначальных сомнений все были в
восторге. Уже во время моей работы в госписе я изменил свой рабочий стиль. В массаже для меня важна
не только механическая работа, но и совместное общение. Я воспринимаю массаж
немного как нежность, как некоторые близкие человеческие отношения. Для этого
мне нужно время, самое маленькое три четверти часа для каждого.
Один из моих пациентов был совсем искалечен. Я
знал только, что он сидел в лагере. И он был совершенно грязный, так как у него
никого не было, кто бы мог его помыть. Я сказал ему, что мы делаем массаж и
водную терапию вместе, и сначала его вымыл. Ему после этого было просто хорошо,
и он действительно ожил.
Во всяком случае эта работа доставляла мне
удовольствие. Я бы с радостью там остался. Но я уже записался в Германии на получения
аттестата зрелости по направлению социального работника, и я хотел довести это
до конца.
Мемориал попросил тогда общество «Акция
Зюнецайхен»[3], чтобы меня
полтора года финансировали. Так, после получения аттестата зрелости в сентябре
1995 года, я работал полтора года
«служителем мира» в России.
В 1996 году в Минске на меня напали. Это событие
произвело своего рода переворот в моей жизни. До этого времени я жил, не
скрывая, что я гомосексуалист. Это здесь совсем нелегко. А желание пойти в
монастырь и стать монахом было у меня уже давно. Но в это время я чувствовал
себя для этого ещё слишком молодым. И потом я не хотел из-за моей сексуальной
непохожести убегать от чего-то. А позже у меня появился мой друг.
Но вот произошло это нападение. Я спросил себя,
почему я уже раньше не ушел в монастырь. Как легко меня могли бы убить. Я решил
после окончания службы в этой огранизации вернуться в Германию и поступить в
капуцины. Здесь я вторично столкнулся с распространённым на Западе отношением к
инвалидам. Только после долгих колебаний меня приняли, потому что они
сомневались в моих способностях. На Западе я всегда должен был сначала
показать, что я все могу. То, что я самостоятельно жил в России, их вообще не
интересовало. Но я выдержал испытательный срок и попал в Постулат в деревню
Целл на Хармерсбахе, расположенную
через две деревни от госписа больных СПИДом, в котором я работал
несколько лет тому назад. Люди знали меня еще с того времени. Но теперь я был
постулантом. После моего сообщения, что я гомосексуалист, был большой скандал.
Но я намеревался провести свою жизнь с этими людьми в монастыре, поэтому они
должны были знать. Но то, что я был слепым и
гомосексуальным, это было для них уже слишком. Мы, постуланты, реагировали
так, что бастовали. Мы отказывались выполнять работу, что привело к
недовольству в деревне. Один из постулантов был с востока, он учился в
Архангельске лесному хозяйству. Мы всегда разговаривали друг с другом
по-русски, из-за этого люди приходили в ярость. В конце концов мы ушли по собственному
желанию. Мы поняли, что там нам жилось слишком хорошо, для нас всё делали.
Бельё стирали, для нас готовили – у нас просто не было никакой работы. И это
должна была быть простая, бедная жизнь?
В России это было как раз так. И я опять вернулся.
Сначала я опять работал массажистом для Мемориала. Я по-настоящему переварил
собранный в монастыре опыт и пришёл в себя. За это время я стал Францисканцем,
но не в полном церковном смысле. Здесь есть маленькое францисканское общество,
в котором я дал свой обет. Правда, это не носит оцифиальный характер, но мне
это всё равно. Я, так сказать, «неформальный францисканец».
В настоящее время я работаю два раза на недели
массажистом в Каритас. Добровольно я продолжаю работать для Мемориала
координатором интернационального обмена молодёжи и интернациональных семинаров.
Иногда я делаю кое-что для телевидения, чтобы подработать.
Есть ещё другие причины и мотивация для Вашего
выезда?
Меня часто спрашивают, почему я здесь, но я не могу на это ответить. Россия для меня, как противоположный полюс к Америке. Именно поэтому у обоих стран есть много общего. Вот, например, американская мечта о свободе и русские просторы.
Какие у Вас были представления о России до Вашего приезда сюда? У Вас были страхи, опасения?
У меня не было никаких особенных представлений или предубеждений. У меня были какие-то понятия, как здесь могло бы быть. Я знал, что люди здесь относительно бедные. Я даже теперь боюсь ехать в Германию. Я боюсь за эту страну, но за себя лично я не боюсь.
Какими были Ваши первые впечатления в России?
Запахи производили на меня сильное впечатление. Я вспомнил начало романа «Преступление и наказание», где Достоевский описывает улицы и запахи Петербурга, комнату, хозяйку и лестницу. Тогда, правда, больше пахло лошадями, а не бензином, но запах гнили, смешанный с запахами еды, кажется, не изменился.
Вам трудно было привыкнуть?
Когда я здесь добровольно начал работать для Мемориала, то первые полгода я был довольно одинок. В Германии можно куда-нибудь пойти и с кем-нибудь познакомиться, но здесь это не действует. Может быть, это частично действует в субкультуре, но это не для меня. Я не люблю громкую музыку, потому что она мешает общению. Для меня было трудно найти круг друзей вне Мемориала. Наконец я познакомился в поезде с одним человеком, и вдруг всё произошло очень быстро. Я привык, и теперь у меня есть свой круг друзей. Для меня было важно не зависеть от Мемориала и от других немцев. Я хотел иметь здесь свою собственную жизнь, а не жизнь в немецкой колонии. Этого я всегда избегал. Сначала я не решался жить здесь в одиночестве. Это и сегодня трудно, но я к этому привык. Я никогда не жаловался, в конце концов, я сам так хотел. Сегодня я говорю по-русски, это многое облегчает. Я и по стране езжу один.
Были ли вещи, которые Вас здесь поразили, которые Вы себе по другому представляли?
Я каждый раз удивляюсь, с какими представлениями
сюда приезжают другие. У меня не было никаких особенных представлений, я просто
хотел познакомиться с Россией. Сначала я даже защищал здесь вещи, которые мне
самому не нравятся, как, например, грязь и беспорядок. Это теперь изменилось. Я
выражаю своё мнение, если мне здесь что-то не нравится. Меня не приводит в
восторг, что люди здесь недружелюбные. Сначала я объяснял это здешним
менталитетом, так, что люди, мол, снаружи грубые, а внутри мягкие. За это время
я научился чувствовать себя немцем, что, наверное, не произошло бы в Германии.
Теперь я даже приглашаю иногда на настоящую немецкую еду, например, на
настоящее немецкое жаркое с картофельными клёцками.
Немцы являются частью петербургской культуры, они
сильно влияют на общество. Я больше не стыжусь чувствовать себя немцем. Люди не
хотят иметь здесь самовлюблённых русских. Я всегда буду говорить с акцентом и
делать ошибки, но из-за этого у меня нет больше никаких проблем. Мои друзья
любят меня таким, какой я есть, с моим акцентом и с моими ошибками. Это нечто
совершенно личное. Это я.
Вот что меня часто огорчает и просто отнимает дар
речи – это нетерпимость со стороны церкви. Чтобы разбудить русское национальное
чувство, проповедуют антисемитизм и ненависть. Для доказательства приводятся
совершенно неверные вещи. И люди хотят в это верить. Такого я просто не ожидал.
Меня это, с человеческой точки зрения, просто пугает.
Насколько Вы смогли интегрироваться и в каких областях жизни это было для Вас невозможно? Чувствуете ли Вы себя чужим и иностранцем?
Я
здесь иностранец, от этого никуда не денешься. Но я вижу себя не настолько и
иностранцем, как скорее всего немцем. Конечно, как немец, я отношусь к иностранцам.
Но у меня из-за этого нет проблем с интеграцией. Если владеешь языком и
стараешься понимать людей, стараешься представлять себя на их месте, то можно
делать и говорить всё, что хочешь и всё-таки интегрироваться. Самое важное -
это понимание людей.
Несмотря
на это, есть области, в которых я не хочу интегрироваться, как, например, стать
русским националистом. Это для меня просто невозможно.
У меня
есть здесь своего рода компания завсегдатаев, к нему относятся - цыганка,
афганистанский воин, миллиционер и тоже один правый. У него бритая голова и его
прозвище - Волк. Пока он разговаривает с цыганкой и со мной, обнимает нас и
радуется, когда он нас видит, то я не очень серьёзно воспринимаю его
националистические манеры. Но как человека, я воспринимаю его серьёзно.
Какая страна соответствует лучше Вашему образу мыслей?
Я
нахожусь между двумя мирами. Во мне одна сторона русская и одна немецкая. Я не
был бы тем, кем я стал, без Германии, но и я не был бы я без России.
В
Кемнице у меня очень хорошая квартира, я там себя очень хорошо чувствую и люблю
приглашать гостей. У меня есть такая мечта, чтобы балкон этой квартиры выходил
в Петербург, а входная дверь в Кемниц.
Есть ли типичный немец или типичный русский?
Это
предрассудки. Я не верю в клише. Многие немцы опаздывают и многие русские
пунктуальны.
Что я
заметил, это разница между восточными и западными немцами, особенно здесь в
России. Я сразу узнаю - кто откуда. Восточные немцы интегрируются иначе, чем
западные. Здесь больше западногерманцев.
Всё
время я замечаю ещё другое: дружба означает здесь нечто другое, чем в Германии.
Конечно, это трудно сказать, когда кто-нибудь является другом, а когда просто
знакомым. Эти границы трудно установить. Когда я возвращаюсь в Германию, я еду
всегда один от вокзала до моей квартиры, хотя мои люди знают, что я приеду.
Квартира холодная и холодильник пустой. Мне надо сначала затопить и пойти в
магазин. Когда я приезжаю в Петербург, обычно мой лучший друг встречает меня в
аэропорту, дома мы сначала пьём чай и рассказываем. Или в аэропорту меня
встречает мой шеф. Они достают для меня машину, когда у меня много багажа, без
того, чтобы я об этом попросил. Это в Германии по другому.
Но я
боюсь сказать, что немцы такие, русские такие. В конце концов это зависит от
человека. Мой шеф всегда говорит, что я типичный немец, когда я сержусь. Но я
хочу быть таким. Когда наши старые люди должны платить налоги за пожертвованные
из Германии медикаменты, в том случае, если определённые суммы превышаются, то
я нахожу это ужасным, тогда я злюсь и бегаю вокруг, ругаясь. Возможно, что это
типичная немецкая реакция, но для меня важно, чтобы эти подлости не притупили
мои чувства. Пессимизм людей здесь, их: «Ну что поделаешь, ничего», это меня
печалит. Для России необходимо настоящее движение протеста. Что-то такое, что
было в Германии в 1968-ом году: устроить демонстрации, правительству зубы
показать. Конечно, здесь на жизнь уходит много сил. И, всё-таки, есть у людей
довольно сумасшедшие идеи, фантазии и идеалы, которых жаль.
Другое
отличие от Германии состоит в том, что люди здесь намного изобретательнее, так
как здесь ещё не всё так сильно подчинено коммерции, с другой стороны,
социальное положение и потребление ограничены. Так люди создают свою
собственную культуру, например, домашние концерты и вечера сказок. Люди
встречаются дома и делают что-нибудь вместе. Это ведь тоже культура.
Думаете ли Вы, что некоторые вещи, например, чувства или обстоятельства, Вы можете лучше выразить по-русски?
У меня
есть друг, который почти так же хорошо говорит по-немецки, как я по-русски.
Было время, когда мы выбирали язык в зависимости от тем. Для философских тем мы
выбирали немецкий, потому что немецкий практичнее, конкретнее. Определённые
вещи можно точнее выразить на немецком.
Русский
образнее, чувствительнее. На русском можно что-то сказать, когда нет
необходимости выразить это конкретно. Разговоры о жизни, в простом человеческом
смысле, или о чувствах лучше вести на русском. И о самом себе я могу лучше
говорить на русском.
Какой самый важный опыт Вы получили в России?
Например,
что на меня напали. Я приехал из Германии в Минск, где должен был проводиться
семинар организации «Акция Зюнецайхен». Когда я приехал по адресу, который мне дали,
то там никого не было и вечером никто не пришёл. Так как на двери висело «Добро
пожаловать», то я решил переночевать на скамейке перед домом. К счастью сначала
я спрятал в кусты рюкзак с портативным комьпютером. Ночью меня разбудили два
мужчины и женщина. Они потребовали деньги на водку. Интуитивно я почувствовал,
что они хотят от меня ещё чего-то другого, и что я должен быть осторожным и
вести себя любезно, иначе это кончится для меня плохо. Позже они предложили мне
выпить. Потом, совершенно неожиданно, женщина ушла. Сразу один из них схватил
меня за горло и начал душить. Другой начал меня раздевать. Каким-то образом мне
удалось дать им понять, что я и так им отдам деньги. В отличие от них я был
совершенно трезвым, и в этот момент совершенно не боялся. Мне было ясно, что
самое главное - это, как можно скорее от них отделаться. Они не должны были
обнаружить, что у меня есть компьютер. Я отдал им мои деньги и они исчезли.
Только тогда, когда их больше не было, меня охватил ужас, меня просто трясло от
страха.
Утром
я пошёл в милицию и попросил мне помочь. Но они сказали мне, что я должен взять
такси, и выпроводили меня. Я хотел только одного - попасть домой. Целый час я
сидел на вокзале и старался раздобыть деньги, чтобы позвонить. Я обращался к
людам и рассказывал мою историю, но никто мне не верил. Я подумал о нищих,
которым обычно тоже никто не верит. А что, если эти истории всё-таки реальные?
Потом мне удалось убедить одного таксиста, отвезти меня в посольство. Я думал,
что там то мне должны помочь, и наверняка они заплатят за такси. Но это было
совсем не так. Я прождал там четыре часа, пока вообще что-то произошло, хотя я
рассказал, что со мной случилось. У меня болело горло, из-за того, что меня
душили, но это никого не интересовало, как и то, что, может быть, я был
голоден. Два часа спустя они объяснили, что за такси - таксист всё ещё сидел
вместе со мной - они не будут платить. Мне это было так неприятно! Тогда я
отдал ему мои часы, как бы в залог. Эта наглость меня так разозлила, что я
накричал на людей в посольстве. Два часа спустя снова пришёл один человек,
который извинился, что мне пришлось немного подождать. Через пять минут всё
было улажено, и мои люди приехали за мной.
После
этого происшествия я придумал пословицу: «Если у тебя нет в России денег, то ты
и чёрту не нужен».
Позже
я пожаловался об этой истории в министерстве иностранных дел, но на мою жалобу
не ответили. В основном это было важно даже не из-за меня, а из-за этих пяти
марок, которые должен был получить таксист. Это был очень дружелюбный человек,
между прочим, кавказец. Он мне поверил и отвёз меня в посольство. А там не было
ни одного нормального человека, который мог бы дать мне в долг пять марок! Они
все сказали, что это не относится к их компетенции. Я дал таксисту больше, чем
пять марок, я хотел его по-настоящему вознаградить, чтобы он и в дальнейшем помогал
людям, которым нужна помощь.
На
одном приёме у заместителя генерального консула в Петербурге я рассказал эту
историю. Он ответил, что они, конечно, стараются помочь соотечественникам, но
при таком большом количестве различных пожеланий, они, естественно, не могут
всегда со всем справляться.
Как Вы представляете себе своё будущее?
Это
трудно сказать. Я не знаю. Сегодня я слушал по радио о каком-то философском
пицца-сервисе. Один философ разговаривает с людьми на темы, выбранные ими
самими. Эта идея мне нравится. Своего рода философский советчик в жизненных
вопросах.
В
настоящее время я раздумываю о том, что, может быть, мне нужно начать изучать
теологию здесь в колледже, так как у меня нет ничего, кроме аттестата массажиста и аттестата зрелости на социального
работника. В Германии я не хочу учиться, сейчас, когда я чувствую себя полным
сил. Кроме того здесь мне пришлось бы расстаться с очень многим.
Я
думаю нет смысла слишком далеко задумываться.
Я знаю приблизительно, что буду делать в следующем году. Иногда у меня
бывают приступы страха из-за будущего, и я думаю, что это всё не может так
дальше продолжаться. Когда-нибудь здесь будет большой экономический кризис,
связанный с экологией. В этом я уверен. Но в Германии мне было бы трудно. Я
просто не гожусь для рыночной экономики.
Где Ваша родина?
Моя
родина где-то в промежутке. Я как улитка, которая тащит свой дом всегда с
собой. В настоящее время я чувствую себя лучше в России, и поэтому я здесь.
Что значит для Вас счастье?
Я
очень доволен тем, что я сейчас делаю, тем, как я организовал свою жизнь. И в
некоторые моменты я чувствую себя счастливым. Счастье - это не только
восторженное чувство. Я могу сказать, что я счастлив, потому что в этот момент
я нахожусь там, чему я принадлежу, и потому что я доволен и собой, и миром.
Страхи всегда существуют. Но со счастьем связано и несчастье, любовное
огорчение, которое есть и у того, кто живёт один, так же как и тоска, и
одиночество. Если всё идёт нормально, если у тебя всё есть, то ведь даже и не
задумываешься, что такое жизнь. Жизнь должна быть всегда, то как поход в гору,
то спуск в долину. Должно быть и горячо, и холодно. Жизнь не может иметь
приятную температуру или быть тепловатой. Это было бы для меня несчастьем.
Счастье – это и печаль, и любовь, и тоска, и одиночество, и изобилие, именно
жизнь, полная всем. Если ты недоволен собой и своей жизнью, если чувствуешь
себя не на своём месте, то это настоящее несчастье, этого я, конечно, не хочу.
Поэтому я здесь, поэтому я живу, поэтому я не стою на месте.
Что значит для Вас Санкт-Петербург? Чем он отличается от других русских городов?
Я живу
не случайно в Петербурге. Петербург особенно открытый город. Уже из-за его
архитектуры город находится как бы в некотором промежутке, что очень
соответствует моему представлению о жизни. Я принадлежу этому, это хорошее
место. Есть очень различные люди и идеи. И эти различия находятся в тесном
взаимодействии друг с другом, сильнее, чем где-нибудь. Но я почти не знаю
других больших городов в России, а русскую деревню я совсем не знаю, только
монастыри.
Вы натолкнулись в городе на следы немцев, немецко-русской истории?
Я этим не особенно занимался, но они
существуют.
Санкт-Петербург, 22 марта 2001г.